В кругу друзей и на судебной трибуне

Послевоенный Петербург подарил адвокатуре плеяду выдающихся защитников.

Евгений Семеняко, первый вице-президент ФПА РФ, президент АП Санкт-Петербург:

- Мы как-то мало уделяем внимания ветеранской теме, а между тем, может быть, мы относимся к числу таких профессиональных корпораций, у которых предмет особой гордости – это те наши выдающиеся представители профессии, которых мы просто не имеем права забывать и сохранить память о которых – может быть, одна из первейших наших задач. 

Так в свое время сложилось, что я никогда в жизни не собирался быть адвокатом. Я заканчивал университет, получил направление ученого совета юрфака в очную аспирантуру на кафедру гражданского права, и моим научным руководителем должен был быть, может быть, один из самых выдающихся тогда преподавателей – и мне кажется, не только преподавателей, а вообще цивилистов России, страны под названием СССР. Но поскольку в силу технической накладки мне нужно было примерно год, что называется, где-то переждать с финансированием этого аспирантского места, Иоффе сказал: «Вы знаете, я вас направлю в Городскую коллегию адвокатов, вы там десять месяцев попытайтесь как-то… Да это и не лишним будет. Посмотрите, что такое юридическая практика и так далее».

Вот так я вдруг оказался стажером в Городской ленинградской коллегии адвокатов. А моим наставником определили Вениамина Владимировича Бриля, фамилию которого до этого я никогда не слышал и никогда его не встречал. И первую встречу с Вениамином Владимировичем Брилем я помню, как если бы это было вчера. Я увидел перед собой абсолютно европейски красиво одетого человека, на нем был потрясающий костюм, он был великолепно причесан. Галстук он носил очень редко, у него был повязан платок под очень красивой рубашкой. И что совершенно меня потрясло – это его голос. Знаете, если голос утесовский объединить, скажем, с известным тогда певцом Трошиным, бас-баритон, - вот у Вениамина Владимировича голос был именно такой. Он произнес первую фразу: «Послушайте, молодой человек, а что это вас угораздило? Вы же еще совершенно желторотый, какая адвокатура, какая профессия?». И сам себя перебивая, сказал: «Ну, впрочем, молодость – это такой недостаток, который быстро проходит».

 

Рушан Чинокаев, адвокат, почетный член Совета АТ Санкт-Петербурга:

- Для меня это был наставник, учитель, друг и после моего отца, наверное, самый родной человек. Еще учась в университете, мы, ребята-студенты, ходили слушать лекции, которые иногда читал у нас Семен Александрович. И когда в 1971 году мы уже подходили к финалу, моему курсу безумно повезло: мы были первыми в истории тогда еще ленинградского юрфака курсом, из которого несколько человек распределяли в ленинградскую областную и ленинградскую городскую коллегию адвокатов. Тогда встал вопрос: а у кого учиться? кто будет наставником на стажировке? Мы же после университета. И вот здесь мне очень повезло. Учитывая, что мы были, как нас называли, штучный товар, нас распределили к самым ярким, самым талантливым, самым известным адвокатам, которые согласились взять себе эту обузу в виде стажеров.

Подчеркиваю, до нас этого не было. И в 1971 году, придя с документами, с направлением из университета в президиум Ленинградской городской коллегии адвокатов на Невский, 53, первое, что я услышал: «Да, молодой человек, вам повезло. Вы пойдете на стажировку к Семену Александровичу». В это время раздается звонок, и наша управделами, Ольга Адольфовна Матлова, взяв трубку сказала: «Здравствуйте, Семен Александрович. Да, пришел, вот он стоит здесь рядом». Как я понял, Семен Александрович интересовался, появился ли его будущий стажер. Ну а на следующий день я пришел в четвертую юридическую консультацию, как тогда именовались наши подразделения коллегии, и встретился с Семеном Александровичем.

Инна Земскова, адвокат, председатель Комиссии АП Санкт-Петербурга по социальным вопросам:

- Он действительно человек очень необычный. Почему? Во-первых, потому что еще со студенческих лет он уже был связан с коллегией. То есть побывав на практике однажды, по-моему, на третьем курсе и будучи практикантом у адвоката Моисея Семеновича Драбкина, он уже прирос к коллегии. После этого он уже сам ходил на многие интересные процессы – на процессы Киселева, на процессы Ярженца, многих адвокатов, которые были адвокатами с большой буквы. Его это очень увлекало, интересовало, и уже тогда он определился, что, видимо, это его судьба. 

- Каким вы его запомнили?

Елена Барихновская, адвокат АП Санкт-Петербурга:

- Адвокатом до мозга костей. Даже я его таким запомнила при взгляде из дома, а не на работе. Он жил работой всегда. Мы прожили вместе 29 лет, и всегда работа была на первом месте. А уж последнее… сколько времени он защищал Ходорковского? С 2004 года и практически до смерти.

Евгений Семеняко:

- Вениамину Владимировичу Брилю было 50 лет. Он к этому времени уже ездил на «Москвиче». Каждый раз он надевал замшевые перчатки – водительские, с обрезанными пальцами. Я никогда не видел ничего подобного. Меня удивило: зачем обрезать пальцы на этих перчатках? То есть Вениамин Владимирович был элегантен, как рояль. Просто фантастика.

Первый же мой с ним поход в суд, где он как адвокат вел защиту своего доверителя, как у нас сейчас принято говорить (тогда говорили «подзащитный»), – это происходило в одном из судов, Ленинский районный суд тогда Ленинграда. Хищение, 92-я тогда это была статья, часть 3-я, то есть хищение в крупном размере. По этому делу проходило двое подсудимых, и одного из них защищал мой наставник. Что меня удивило, и это я сразу заметил: что когда дошло до прений по этому делу, почему-то вместе со мной в зале на скамейке уселись секретари судебных заседаний, которые были свободны, председатель Ленинского суда, очень важная дама, и ее коллеги-судьи. Почему они оказались в зале? Девочка-секретарь пояснила, что они пришли послушать Вениамина Владимировича Бриля. И когда Вениамин Владимирович начал свое выступление – этот потрясающий голос, манеры абсолютно…

Я к этому времени еще не имел возможности сравнивать его выступления с другими, но не мог не почувствовать его очень своеобычной манеры. Потому что это была не просто речь, которая начиналась словами «уважаемые товарищи судьи» (что в дальнейшем я не один раз слышал от других выступающих). А это было выступление, которое начиналось как бы без вступления, сразу с главной части. Но одновременно это было такое выступление, когда через несколько минут ты уже полностью в плену этого голоса, в плену аргументации, когда кажется: как вообще можно думать по-другому, как вообще можно не соглашаться с этим человеком? Для меня это было почти на уровне какой-то магии. 

Рушан Чинокаев:

- У Семена Александровича было одно качество, которое к нему всегда притягивало людей: он был удивительно обаятельный. Скромный, деликатный. Знаете, как раньше говорили: питерский интеллигентный человек. С доброй улыбкой, остроумный, притягивающий к себе именно этим спокойным достоинством своего обаяния. 

- Каким было первое впечатление, когда вы в первый раз оказались с ним в процессе, когда вы впервые увидели его работу, слушали его выступления?

Рушан Чинокаев:

- Когда мы проходили стажировку, в те годы (напомню, это был 1971 год) мы имели право, будучи стажерами, участвовать в маленьких делах – гражданских, уголовных. И первый раз Семен Александрович пришел послушать меня в процессе. Я как сейчас помню, это было дело одной несчастной женщины: квартирная склока, милиции надоело разбираться с жалобами ее соседей по коммунальной квартире, они все эти жалобы собрали в одну пачку и предъявили ей обвинение в хулиганстве. Ну, квартирное хулиганство, там было два эпизода.

Это была несчастная женщина, блокадница, немолодая, не очень здоровая. И единственное ее достояние было – это восьми- или девятиметровая комната в коммунальной квартире, которой (этого последнего, что у нее было) она могла лишиться, потому что по действующему закону осуждении ее на срок свыше шести месяцев означало, что она будет выписана из квартиры, и комната уйдет в пользу государства. И моя задача была – попытаться ее отбить от этого обвинения. Мы сидим в деле, я веду какой-то допрос, заранее согласованный с Семеном Александровичем, расписанный тысячу раз, мне отвечают потерпевшие, свидетели. И вдруг вижу, что Семен Александрович, сидя в глубине зала, показывает мне знак – скрещенные руки. Я не могу понять, что он имеет в виду. Объявляют перерыв, я подхожу к нему: «Семен Александрович, что вы мне показывали? Я не понял» - «Ты что, не понял? У тебя первый эпизод-то отвалился. Его исключат!» Ну, уже хорошо! Это уже задел предстоящей успешной концовки этого дела.

А потом, уже спустя несколько месяцев, Семен Александрович взял меня – в то время это называлось «по 49-й», нынешняя 51-я, по назначению суда – в одно очень резонансное громкое дело, которое в Ленинграде называлось «Операция “Инфаркт”». Это дело по обвинению водителей двух ленинградских таксопарков, которые угоняли частные «Волги» и перегоняли их в Среднюю Азию, горные районы Закавказья. Семен Александрович защищал первую фигуру, а я – последнюю фигуру, любовницу этой первой фигуры, которую вел Семен Александрович. Тоже было очень интересное дело. В этом деле сидели потрясающие адвокаты, лучшие адвокаты того Ленинграда. Помимо Семена Александровича – Георгий Петрович Ярженец, Моисей Семенович Драбкин, Вениамин Владимирович Бриль, еще несколько наших славных товарищей. Конечно, это было упоение – наблюдать за их работой, за их выступлениями, за тем, как они ведут допросы. Четко, сконцентрировано, с куражом. Как они говорили!.. Это была школа, великая школа. 

Инна Земскова:

- Я очень хорошо помню, как переживал Юра в те годы по любому своему, как он считал, промаху. Хотя мне казалось, что этих промахов не было. Но он уже с тех лет стремился добиваться максимально возможного. Он никогда не останавливался на полпути. Казалось бы, вот приговор, вроде бы и клиент твой доволен, и родственники его довольны, и можно бы остановиться. Но такого не было – он всегда шел до конца. Поэтому жалобы его до Верховного суда всегда доходили. Я не могу сказать, что всегда были положительные результаты, но довольно часто они были. Говорить о его делах можно много, но они всем известны. То, что он переживал свои дела как свое собственное…

Хотя часто у нас говорили: ведь расстреляют не тебя, а твоего подзащитного, не надо так переживать, - он действительно переживал, пропускал все через себя. Он был человеком очень импульсивным, очень эмоциональным, очень бескомпромиссным, что, конечно, не всегда было удобно и в общении с ним, и в работе. Ведь очень многие наши коллеги считали, что достаточно добиться какого-то компромисса, мало-мальски приемлемого, и можно уже остановиться. У него этого не было совершенно. Недавно перелистывала книгу «Адвокаты свободы», про него написанную и с его участием. На вопрос Нины Катерли, какой бы он хотел увидеть суд – суд присяжных или профессиональный, он сказал: ни тот, ни другой. Суд Соломона. Я понимаю, что это, конечно, юмор, но тем не менее, доля правды в этом есть. Почему? Потому что Соломон был мудрым, справедливым и всегда доходил до истины. И еще такая там была фраза: «И главное – не нужны были никакие адвокаты». 

- Евгений Васильевич, тем не менее этому золотому веку питерской и советской адвокатуры предшествовало весьма непростое время, трагическое время, и Вениамин Владимирович – представитель военного поколения. Что он рассказывал о войне?

 

- Мне кажется, я довольно хорошо знаю его военную биографию, хотя он был очень скуп на воспоминания, и я понимаю, почему. Дело в том, что года с 39-го, то есть если он родился в 1919 году, то с его двадцатого года он оказался работающим сотрудником в органах СМЕРШа. 

- То есть Бриль – простой...

Евгений Семеняко:

- Совершенно верно. Я точно знаю, я делал фотографии в свое время к Дню, например, Советской армии, и до сих пор где-то должна быть в моем архиве фотография Вениамина Владимировича Бриля в форме капитана СМЕРШа. Это фотография примерно 1943-1944 года. В этом качестве он пребывал до 1946 года. А в 1946 году Вениамин Владимирович Бриль, как еще очень много других сотрудников военной юрисдикции, то есть те, кто работал в военных трибуналах, в следственных подразделениях, военной прокуратуре – всех их до единого, до единого…

Кстати, и в Петербурге… Семен Александрович Хейфец, который работал в прокуратуре до этого, оказался в адвокатуре по той же простой причине. Он, как у нас потом шутковали некоторые товарищи, был «инвалидом пятого пункта». То есть он был евреем. И поскольку пришла такая пора, когда людям этой национальности, как было признано в верхних эшелонах, было не место в этих органах, им пошли навстречу. Им было разрешено единственное место работы – адвокатура. И вот тогда в нашу Ленинградскую городскую коллегию адвокатов влилось, я думаю, не меньше двух-трех десятков новоиспеченных адвокатов, бывших сотрудников этого ведомства.

Вот мы сейчас говорим: вот, приходят к нам бывшие следователи, прокуроры – какое пополнение чреватое и так далее. К сожалению, есть некоторые поводы для такого рода рассуждений. Но я должен сказать, что то поколение, военное, те люди, которые прошли всю войну на этих должностях, - они пришли в адвокатуру, причем не сами себя назначили, они были признаны, во-первых, своими коллегами в таком качестве, и во-вторых, были признаны людьми, которых они защищали в судах (чаще всего, конечно, в уголовных судах, потому что тогда и адвокатура была на 90% уголовно-судебной, и так называемая гражданская составляющая – это был микроскопический объем), и все они составили золотой фонд, золотую двадцатку самых талантливых, самых выдающихся представителей ленинградской адвокатуры.

- Хейфец был петербуржцем?

Рушан Чинокаев:

- Да. Он родился здесь, в Питере, в очень интересной семье. Наверное, это мало кто знает, но сводным братом Семена Александровича был Аркадий Исаакович Райкин, знаменитый актер. Его старшим братом был Ральф Исаакович Райкин – легендарный питерский врач-отоларинголог. Его до сих пор вспоминают и дикторы, и певцы, и адвокаты, которые были его пациентами. В общем, нормальная трудовая семья, как было принято у нас говорить. Но в этой семье было одно неукоснительное правило, которое отец прививал детям. Я это знаю со слов Семена Александровича. Он говорил: «Ребята, вы можете быть кем угодно – академиками или инженерами, артистами или сапожниками. Но кем бы вы ни были, будь вы сапожниками – чтобы вы были лучшими сапожниками на вашей улице». Вот так прививались, между прочим, зачатки того, что потом определяло жизнь. 

И потом, у него вообще была жизнь очень интересная. Ему было 16 лет в 1942 году, когда он, приписав себе два года, ушел на фронт. 

- А где он встретил войну?

Рушан Чинокаев:

- В Питере. В самые страшные годы он был в блокаде. Он заканчивал школу (он немножко раньше пошел в школу), и закончил, между прочим, с золотой медалью. И сразу сбежал на фронт. И попал в ноябре 1942-го в самую мясорубку под Сталинградом. Первая же атака – и от роты осталось десять процентов. Их – на переформирование, Семена Александровича – в сержантскую школу, потому что все-таки медалист и грамотный парень. Проходит несколько месяцев, как он рассказывал потом, их выстроили на плацу, и команда: «Сержант Хейфец, два шага из строя!» Он выходит. «Рота, напра-во! Шагом марш!» Ребята пошли на фронт, а новоиспеченный сержант Хейфец стоит на плацу и плачет. «Почему плачешь?» - «Ребята-то на фронт пошли». А его оставили инструктором в школе. Ну а потом служба у него была в Таманской гвардейской дивизии. Он служил танкистом сначала, потом самоходчиком и войну заканчивал, между прочим, батальонным старшиной, командиром взвода танков. 

- Адвокатура того времени, как вы правильно заметили, коллегия была не такой уж и большой, и, наверное, все друг друга знали. Расскажите, как и чем жила юридическая консультация, какие были отношения в то время?

Инна Земскова:

- Может быть, это уже в силу возраста, но мне представляется, что отношения между людьми и адвокатами были лучше. Конечно, в жизни бывало все, были и конфликты. Но консультация была наполнена свободолюбивым духом. Вы понимаете, это так ощущалось… Когда придешь из суда чем-то расстроенный, все как-то плохо, и ты оказываешься в кругу единомышленников, людей, которые понимают, что тебя мучает, почему ты недоволен, что тебе делать дальше. Они могут дать тебе правильный совет. И вообще, даже выплеснув все это, уже чувствуешь себя более уверенно в этой жизни. То есть, с моей точки зрения, коллегия того времени была островком свободы в этом государстве. И это при всем при том, что коллегия находилась под тяжелейшим прессом – всегда и во всем. И Юрина история с его отчислением это подтвердила. 

- Расскажите эту историю.

Инна Земскова:

- Была такая ситуация, когда Юра в июне 1986 года был отчислен из коллегии. Это было для него самое тяжелое время. Полтора года он был вне коллегии, это было тяжелейшее время. Ситуация была такая. Он защищал человека (я не буду называть фамилию), и там было два фигуранта. Одного из них защищал он, второго – Елизавета Оскаровна ?? 25:11, тоже великолепный адвокат из нашей коллегии. С ее слов я знаю, что он сделал по этому делу все что можно и даже больше. Этот человек был освобожден. Но, видимо, те органы, которые решили, что он должен сидеть, были недовольны этим результатом. И вскоре после его освобождения его снова арестовали. Предъявили уже какое-то иное обвинение и вынудили его дать показания против Юрия Марковича – о получении денег помимо кассы. Самое примитивное и расхожее обвинение. Мне представляется, что все это шло из КГБ. Ему пришло предписание из обкома партии, откуда-то еще, что его нужно отчислить. И можно понять председателя президиума, тогда так именовалась эта должность, у которого, в общем-то, и выхода не оставалось кроме того, как выполнить это решение. Юра был отчислен. Он, конечно, не просто считал это неправильным (это естественно, мы все считали это неправильным), но считал, что коллеги ведут себя не совсем достойно. Но я не могу с этим согласиться, это было в общем не так. Я хочу привести только один пример. Юра обратился в суд с иском о восстановлении на работу, и когда председатель президиума пытался найти адвоката, который должен был бы представлять интересы коллегии, то есть выступить ответчиком по этому делу, то я не знаю, сколько времени прошло – отказывались все. Вот все люди, уважающие себя. Все уважали Юру. Никто не хотел идти. С большим трудом он нашел одну адвокатессу. И второй в этом была, по должности уже, заместитель председателя президиума. Две женщины. Сейчас мы говорить о них не будем. Но я знаю, что обе они чувствовали себя очень неловко. Все поддерживали его, все сочувствовали ему, все хотели, чтобы это все решилось. Решилось это через полтора года. И вот после этого он уже перестал быть просто адвокатом – он стал адвокатом-правозащитником. 

Евгений Семеняко:

- Вениамин Владимирович Бриль заразил меня адвокатурой, болезнью этой, профессией. И я, между прочим, из аспирантуры через год ушел и вернулся опять в адвокатуру, в городскую коллегию адвокатов. Я считаю, что это произошло именно потому, что на фоне того, что я видел и что слышал, даже научная кафедра гражданского права мне казалась уже абсолютно мелкотравчатой и занимающейся какими-то бирюльками по сравнению с тем, что делают эти люди. А заметьте, это советская власть. У нас был адвокат, как сейчас помню его фамилию, Шаров, в десятой консультации. Он по 49-й, то есть по назначению, как сейчас бы сказали, защищал очередного диссидента. Закрытый процесс в городском суде. Нас всегда учили, более того, было даже выступление тогдашнего министра юстиции товарища Сухарева, который сказал, что адвокат не вправе занимать позицию, которая бы не совпадала с позицией его подзащитного. Если подзащитный не признает себя виновным, адвокат не вправе становиться вторым прокурором в этом деле. А теперь смотрим – практика Ленинградского городского суда. Диссидентское дело, в углу, закрыто, за закрытой дверью. Наш Шаров выполняет свой профессиональный долг. И, как и положено, вслед за своим подзащитным говорит, что никаких ложных клеветнических сведений он не распространял, не посягал на общественный и государственный строй и так далее и тому подобное. А то, что он прочитал книжку «Архипелаг Гулаг» - ну так ему было просто интересно и любопытно. Знаете, чем это закончилось? Это закончилось тем, что сразу вместе с вынесением приговора пришло частное определение, что такой-то такой-то Шаров встал на путь оправдания антисоветчика. Было предложено немедленно рассмотреть вопрос о его дальнейшем пребывании… И человеку пришлось ложиться в больницу, подтверждать медицинскими документами, что у него в этот момент было чуть ли не некое нервное расстройство и затмение. И только потому, что время тянулось, его не исключили из корпорации. Когда сейчас некоторые наши коллеги начинают говорить о том, что советский период для адвокатуры был чуть ли не периодом золотого времени – мне кажется, что это происходит либо от незнания реальной ситации… Смотрите, нам сегодня говорят: органы адвокатского самоуправления, что вы для нас можете, зачем вы вообще нужны? А вот мы получаем частные определения или сообщения в суде о том, что такой-то адвокат сделал то-то и то-то. Мы в прежние времена, в советские прежде всего, не вправе были вообще входить в обсуждение – а правда ли то, что там написано. Написано – значит, будьте любезны исполняйте. А сегодня сплошь и рядом говорят: «Нет, извините. То, что вы тут написали… Во-первых, мы вашу точку зрения не разделяем. А кроме того, то, в чем вы тут обвиняете адвоката 31:15, абсолютно бездоказательственно». И т. д. и т. п. 

- Расскажите, пожалуйста, о политических процессах, в которых участвовал Хейфец. 

Рушан Чинокаев:

- Это была очень значимая часть его работы. Дело в том, что в то время к этим процессам допускался очень ограниченный круг адвокатов. К политическим делам – это дела диссидентов, изменников Родины, шпионов, особо резонансные дела, которые были в производстве следственных служб КГБ, и там, где была секретность, которая требовала допуска, где давали подписку, - было допущено всего, наверное, пять человек: Семен Александрович, Вениамин Владимирович, председатель президиума нашей коллегии Юрий Владимирович Введенский (но он практически в них не участвовал), был бывший прокурор Ленинградского военного округа генерал Попов, уважаемый, достойный человек, и ваш покорный слуга. Среди тех людей, которые вели эти дела, Семен Александрович был, конечно, номер один. Но не только потому, что он участвовал в самых резонансных, самых громких делах, которые привлекали к себе общественное внимание не только в Советском Союзе, где, кстати, это как раз пытались немножечко приглушить, но и за границей. Все эти радиостанции -  «Голос Америки», «Свобода», «Немецкая волна», BBC и прочие – давали подробные репортажи об этих делах. Достаточно вспомнить дело замечательного человека – математика Револьта Пименова. Здесь надо обратиться к событиям 1968 года, когда происходила так называемая Пражская весна. Те, кто постарше, помнят, у молодежи, может быть, это на слуху. Тогда Чехословакия начала движение в сторону социализма с человеческим лицом, как тогда именовалось. Была перестройка, была эпоха гласности – это 1968 год, когда во всех других странах советского блока все это, наоборот, душилось и тормозилось. В Чехии повеяли новые ветры, возникли новые люди, стали издаваться немыслимые ранее к изданию публикации, статьи, книги. И газета – орган Союза писателей Чехии, газета «Литерарны листы» опубликовала манифест чешских писателей, которые призывали к тому, чтобы очеловечить, цивилизовать эту систему, сделать ее более демократичной, свободной, более соблюдающей права человека. Короче говоря, всякую антисоветскую ересь себе позволяли. После того как Советский Союз тогда вмешался в чешские дела, была введена Советская Армия туда (кстати, вместе с контингентами немцев, венгров и еще), когда ростки чешской свободы были подавлены, удары стали наноситься в том числе по авторам этого манифеста, который был опубликован. По-моему, он назывался «Тысяча слов». Нужно сказать, что этот манифест произвел фурор в чешском обществе, особенно среди интеллигенции. Но одновременно он нашел отзвук и в странах социалистического лагеря, в том числе и в Советском Союзе. Полный текст передавался вражьими радиостанциями, как их тогда называли, тем не менее несколько экземпляров газеты «Литерарны листы» можно было приобрести в киосках «Союзпечати», которые располагались в помещении интуристовских гостиниц и аналогичных заведений. Один из экземпляров этой газеты купил Пименов и на ротапринте на работе размножил их. И раздал своим товарищам, приятелям, сотрудникам. Это было расценено нашими компетентными органами как распространение сведений, порочащих советский общественный государственный строй. И замечательный ученый, в то время достаточно молодой человек, был арестован, и началось следствие. Семен Александрович вступил в это дело, когда оно уже было назначено к суду. Именно так происходило вступление адвоката.

- То есть получается, что за тиражирование некой статьи, которая, по сути, была в свободной продаже, можно было подвергнуться уголовному преследованию? В чем логика?!

Рушан Чинокаев:

- Да. Понятно, что это был искусственный состав. Это было, знаете, как правой рукой чешут левое ухо – надо было исхитриться вот так. Дабы неповадно было такое распространять, потому что это не соответствовало основополагающим идеям марксизма-ленинизма и политике нашей коммунистической партии. 

- Не стоило ли начать с изъятия тиража?

Рушан Чинокаев:

- Изымали. Но что-то изъяли, а что-то успел Пименов на ротапринте отпечатать. Распространил. Что делать с этим? Семен Александрович вел это дело в Калуге. Специально убрали с глаз международной журналистской общественности подальше от Москвы. В Калуге начался процесс. В зал, как обычно по таким делам, натолкали курсантов милицейской школы, какого-то училища КГБ. В это время какое-то замешательство, конвой, какие-то крики, вопли – и бочком-бочком в зал входит мужчина в дубленке, в хорошей шапке пыжиковой. Его пытаются оттеснить, выпроводить из зала. Он так, случайно вроде, расстегивает пальто, а у него на груди, на лацкане пиджака три звезды Героя соцтруда. И имя этого человека – Андрей Дмитриевич Сахаров. Академик Андрей Сахаров. Который все дни, что длился этот процесс в Калуге, сидел рядом с Семеном Александровичем. Семен Александрович поставил вопрос о том, каким образом эта статья оказалась пригодна для общественного внимания. Он запросил Ленинскую библиотеку, библиотеку Академии наук, которые получают контрольные экземпляры всех изданий, которые попадают в Советский Союз. Ему дали официальную справку, с печатями, подписями, что да, это было, поступило в систему, по-моему, издательства «Прогресс» - в общем, систему «Интуриста» и находилось какое-то время в свободном доступе. Ну раз так – значит, здесь особо ничего… идеи-то не наши. И интересно: поскольку этот процесс вызвал очень живую реакцию не только у нас, но и за границей, Семен Александрович представил суду письмо руководителя американской – там у них нет академии наук – организации, которую можно назвать аналогом нашей академии наук. Лауреат Нобелевской премии, очень крупный ученый писал: «Если вы желаете принести вред советской науке и одновременно дать потрясающие козыри науке западной, то вы осУдите доктора Пименова».

- Вы сказали, что Юрий Маркович не имел возможности участвовать в диссидентских делах, потому что не имел соответствующего допуска. Но известным фактом является то обстоятельство, что впоследствии именно с его подачи эта ситуация претерпела значительные изменения. Расскажите, пожалуйста, в каком деле это было и какие обстоятельства послужили основанием к тому, чтобы право на выбранного защитника наконец-то было реализовано в России в полной мере.

Инна Земскова:

- Это было решение Конституционного суда по нескольким делам. Там было несколько адвокатов, и он, что называется вдогонку подал заявление, когда ему отказали в участии в следственных действиях по делу Никитина. Он пришел туда с ордером, как все адвокаты, а ему сказали: «Нет, ваш ордер не может быть принят. Он должен быть подписан председателем президиума». Этого не было. И он обратился в Конституционный суд, оспаривая это положение. Там уже были жалобы Штейнберга и Арии. И у них уже было проведено пленарное заседание, они уже должны были слушать эти дела. Тем не менее Конституционный суд в том составе, а председателем там был Туманов, пошел навстречу. Они провели повторное заседание и присоединили эту жалобу по делу Никитина к тем делам, которые были. Было вынесено решение. Это было в марте 1996 года, 27 марта, если мне память не изменяет. Конечно, переоценить значение этого постановления Конституционного суда просто невозможно. То есть адвокат, обвиняемый в государственной измене и в любых других самых тяжких государственных преступлениях, имел право на выбор адвоката. Любого адвоката. И тот адвокат, с которым он хотел иметь дело, получал допуск ко всем секретным материалам дела. Раньше это было просто невозможно. 

Елена Барихновская:

- То есть не требовалось специальное разрешение на то, чтобы знакомиться с материалами, которые составляют государственную тайну, если они находятся в деле. 

Инна Земскова:

- И с той поры уже, конечно, все было по-другому. В этом смысле. Любой адвокат мог участвовать в любом деле о государственной измене. 

- Потом соответствующий порядок получил закрепление в новом уголовно-процессуальном кодексе. 

Елена Барихновская:

- Кстати, о допуске нигде никогда не писалось, это уже были инструкции другого уровня.

- Евгений Васильевич, когда Бриль выступал в судах, он каким-нибудь образом разделял работу с народными заседателями и с председательствующим или его речи были на всех сразу?

Евгений Семеняко:

- Дело в том, что он умел полифонично выступать. То есть были юридические аргументы или то, что можно было отнести к тому, к чему восприимчиво ухо юриста, а тем более судейское ухо – такое, я бы сказал, уже полуравнодушное, где-то зачерствевшее (нередко, к сожалению). Поэтому он включал такие темы, аргументы и такие пассажи в свое выступление, когда это могло быть адресовано все-таки юристу-профессионалу. Но он никогда не упускал возможности, больше того – на это ориентировался, он говорил: «Это наша последняя надежда. Этих людей, - говорил Вениамин Владимирович Бриль, имея в виду тех, кто сидел по центру, судей-профессионалов, законников, - невозможно разжалобить. А вот заседатели – это люди, которые при всех обстоятельствах хоть как-то могут возражать, не соглашаться, смягчить. Те, в кого какое-то зерно сомнения, милосердия можно заронить». Поэтому заседатели у него обязательно были отдельным адресатом. 

На выступлении я видел, как у него руки подрагивают, как он вынужден эту дрожь прятать, сжимая кулаки. Потом он успокаивался. И самое потрясающее, что когда он был наиболее эмоционален, как он мне не раз говорил: «Твоя беда заключается в том, что ты реально переживаешь то, что хотел бы вызвать как некую эмоциональную реакцию у твоих слушателей. На самом деле ты внутренне в этот момент должен себя до такой степени контролировать – представь, что ты артист. Если ты начнешь плакать, как артист, натурально, то плакать будешь ты один, на сцене. Зрительный зал тебя не поймет. А ты должен так выступить, чтобы твои эмоции, которые ты транслируешь, твои слова обеспечивали бы у слушателя такую эмоциональную реакцию, что ты в конце концов ту задачу, которую перед собой должен ставить адвокат, мог бы хотя бы частично выполнить».

Сегодня, мягко говоря, не самый лучший период для российской судебной и правовой системы. Правда, мне могут сказать: а вы что, знаете какой-то замечательный период, лучший, чем сегодня? Обратите внимание. Советский период: адвокат приходит в процесс и должен ставить вопрос об оправдании своего клиента. Это происходит очень часто, почти в каждом третьем деле это случается сплошь и рядом. Такова была практика, и с этим адвокат постоянно сталкивался. Но все мы знали, что суд, выполняя некую задачу борьбы с преступностью, обеспечения определенной уголовной политики, пресечения – то мы боролись со взяточничеством, то с хулиганством, то с расхитителями социалистической собственности. И ты приходишь в суд и знаешь: что бы ты ни сказал, это на самом деле стОит ровно… не хочется определять цену, но на самом деле никаких реальных последствий, никто никогда реально твою позицию не разделит. Казалось бы: как должно было бы работать уже тогда? Какой смысл напрягаться? Какой смысл вообще готовиться к речам, нервничать, зачем все это? Зачем себе рвать нервы, когда это все абсолютно бессмысленно? Если бы я сегодня вам рассказывал о нашем еще одном блестящем адвокате Моисее Семеновиче Драбкине, который был до такой степени боец, что в суде объявляли, так скажем, повышенную готовность слушать внимательно, потому что этот человек не останавливался никогда – ни на суде первой инстанции, ни на конституционной, а доводил некоторые из своих дел до Пленума Верховного суда СССР. И сейчас нелишне напомнить, что в свое время по его жалобе был внесен протест тогдашним председателем Верховного суда СССР товарищем Смирновым в Пленум Верховного суда СССР, который признал, что лотерейные билеты не являются ценными бумагами. И это повлекло за собой изменение приговора Ленинградского городского суда, в котором Моисей Семенович Драбкин участвовал в качестве защитника, таким образом, что те люди, которые имели сроки от 10 до 15 и им еще грозили расстрелом, оказались отпущенными на свободу. Каждый из них считал, что, невзирая ни на какие обстоятельства, надо быть до конца защитником. 

Рушан Чинокаев:

- Надо сказать, что в советские времена роль адвоката не многим отличалась от той роли, которую адвокаты играют сегодня. Но уровень самоощущения, или, если хотите, самосознания адвоката была такой, что мы считали себя отнюдь не пятой или седьмой спицей в колесе. Мы делали свое дело, гордились тем, что мы делаем, мы понимали, что к адвокатам, как в любом обществе, конечно, не очень хорошо люди расположены, и, в общем, не секрет, что мы работаем в не очень благоприятной общественно-политической среде. Но мы не сталкивались с примерами того произвола, совершенно дичайшего издевательства, провокаций, которые сегодня встречаются по отношению к адвокатам. Ведь, понимаете, ни в 60-х, ни в 70-х годах, я это очень хорошо помню, никому в голову не могло прийти, что адвокат может быть вызван для допроса. Или что произошел налет на адвокатский кабинет, адвокатский офис, помещение юридической консультации, и там изымаются какие-то документы. Это было исключено по определению. Разница есть немножко, да?

- Вы сказали, что после своего восстановления в коллегии адвокатов Юрий Маркович стал не просто адвокатом, но адвокатом-правозащитником. Какое развитие в последующем это направление получило в его деятельности? 

Инна Земскова:

- Во-первых, тогда же, может быть, даже немножко раньше, была создана организация «Гражданский контроль». Он был одним из ее учредителей. «Гражданский контроль» занимался нарушаемыми правами. Не только тем, чем занимался этот российский комитет по защите прав человека, Российский комитет адвокатов, но и целым рядом других дел. Любых.

Елена Барихновская:

- Вообще после восстановления на работе, вообще с Перестройкой Юра утратил интерес к обычным уголовным делам. Перегорел. И одновременно, тогда же, он получил возможность участвовать в делах диссидентских, чего раньше не было, поскольку его никогда бы не допустил КГБ. И тогда он стал вести дела с неким политическим подтекстом. Первым таким делом было дело Аркадия Манучарова, второе с политическим уклоном, очень яркое дело – дело по защите Тореза Кулумбегова, лидера Южной Осетии. Кулумбегов был обманом заманен на территорию Грузии и там арестован. Обвинение было по грузинскому кодексу, у нас не было такой статьи в нашем уголовном кодексе. Речь шла о нарушении права на национальное равноправие, которое привело к гибели людей. То есть практически Кулумбегова обвинили в разжигании национального конфликта, который привел к гибели осетин, хотя никакой вины его в этом не было и быть не могло. Была очень яркая Юрина речь. Я не слышала ее, но читала ее потом в книге. Но приговора по делу не было, потому что Кулумбегов был освобожден в ходе переворота. Был смещен Гамсахурдия, началась в Грузии война. И Юра в ожидании приговора, естественно, не мог покинуть Тбилиси. Он находился там, ждал приговора в гостинице, пока наконец к нему не пришли и не сказали: никакого приговора быть не может, здание суда горит, Кулумбегов освобожден. Он был освобожден господином Иоселиани, который потом стал министром. И только тогда Юра с помощью Собчака, а может быть, еще до помощи Собчака, который прислал за ним просто какой-то бронетранспортер, и ему удалось улететь в Петербург. 

- Расскажите о наиболее выдающихся учениках Юрия Марковича.

Инна Земскова:

- С моей точки зрения, это Борис Борисович Грузд. Это великолепный адвокат, очень скромный человек. Человек, который выступал в Конституционном суде и добился того, что теперь и свидетели могут приходить с адвокатами. Потому что любой человек, которого задержали, имеет адвоката – это одно. Но когда свидетели имеют право приходить с адвокатами – такого раньше не было. Теперь есть постановление Конституционного суда. 

Елена Барихновская:

- Надо сказать, что это постановление было до того, как Борис Грузд стал работать с Юрой. Это действительно любимый Юрин ученик.

Инна Земскова:

- Он очень талантливый, способный человек, удивительно добросовестный. Он у нас был и членом совета, и занимался методической работой. Он писал такие заключения по применению законодательства, которые вызывают глубокое уважение. 

Елена Барихновская:

- Его трудно назвать Юриным учеником, скорее равноправным коллегой. 

Инна Земскова:

- Но все-таки он считает себя его учеником. 

Леонид Ромуальдович Сайкин, адвокат Левчишина – она и сейчас занимается такими делами. 

Елена Барихновская:

- Тот, кто сейчас занимается правозащитной деятельностью, - это Ольга Цейтлина. Она занимается миграцией, и на ее счету масса спасенных жизней. Людей, которые не были выдворены из России, несмотря на попытки властей это сделать. Она выигрывает замечательные дела всегда.

- Были ли среди учеников некие разочарования?

Инна Земскова:

- Конечно, были. 

Елена Барихновская:

- Ученик – это не просто тот, кто сидел и слушал лекции преподавателя. В нашем контексте ученик – это человек, который воспринял принципы, отношение к работе того, кого называет учителем. Иван Павлов в свое время был просто исключен из комитета адвокатов по защите прав человека и из адвокатского бюро за недобросовестное отношение к работе. Его самолюбие, его амбициозность мешали ему работать так, как Юра считал необходимым работать по уголовным делам. 

Евгений Семеняко:

- Это поколение в нашей городской коллегии (я не знаю, как было в других местах) и особенно в нашей консультации, а к этому времени той самой нашей консультации № 10 - практически половина адвокатской элиты трудилась в адвокатуре. Должен сказать, что практически без исключения, с некой надеждой, что все-таки в этот раз должно получиться, эти люди уже пережили и оттепель, и хрущевские, и брежневские времена. Уже много раз казалось: ну в этот-то раз все не должно закончиться просто одним глотком свободы, может быть, это все-таки начало какой-то новой жизни, построенной на других принципах. Самое главное – почему? Не только потому, что личная судьба каждого от этого зависела. Но каждый еще связывал с этим огромные перемены в нашей профессии, устройстве судебной системы, в роли института адвокатуры в этой системе и так далее. Между прочим, это люди, которые не просто уважали и по совести, талантливо делали свое дело, но это еще были люди, которые полагали, что они могут дождаться такого момента, когда уйдет полупрезрительное отношение как к пособникам преступников в их стремлении уклониться от справедливого возмездия. Что на самом деле это очень важная правозащитная организация, которая выполняет невероятно важную роль. Сказал же когда-то поэт: «И долго буду тем любезен я народу <…> что милость к падшим призывал». Здесь целая корпорация этим занималась, и вместо хотя бы минимального уважения общества – полупрезрительное терпение.

- Евгений Васильевич, наступил ли такой момент, когда Бриль понял, что опять не получилось? 

- К счастью, Вениамин Владимирович все-таки расцвета и разгула не застал. Его последнее дело очень характерно. Ему пришлось защищать судью городского суда, которого наши пинкертоны обвинили в том, что он якобы собирался получить взятку (или даже получил взятку) за некоторые послабления в перерассмотрении дела так называемой малышевской группировки, организованной преступной. И коллегия Верховного суда, по-моему, тогда еще РСФСР, а может, уже и России, точно не помню, выехала в Санкт-Петербург для рассмотрения этого дела по обвинению судьи, по-моему, в покушении на получение взятки. Вениамин Владимирович вел это дело. С оправдательными приговорами у нас всегда было сложно, тем более что, как всегда, общественное мнение уже все решило: дыма ведь не бывает без огня. Так вот, по этому делу был оправдательный приговор. Все, что Вениамин Владимирович умел, знал, несмотря на уже неизбежные физические утраты, все в этом деле было реализовано. И последнее дело его было завершено оправдательным приговором. 

Рушан Чинокаев:

- Я не видел ни одного случая, чтобы, говоря о Семене Александровиче или говоря с ним, кто-то себе позволил бы хотя бы тень неуважительного отношения. Я вам больше скажу: так получилось, что за многие годы работы в профессии я знаю многих судей. Многие из них сейчас – председатели судов, члены городского суда, областного суда. Мы по старой памяти иногда общаемся, можем обменяться какими-то впечатлениями. И поверьте, как мне бывает приятно, когда я слышу от уважаемых судей, от высокопоставленных судей: «А знаешь, мы же ведь все были учениками Семена Александровича. Именно у него во многом учились процессу. Именно от него перенимали некоторые приемы поведения, некоторую манеру общения с людьми». Вы знаете, такое услышать – дорогого стоит.

- Как вы считаете, есть ли сейчас в российской адвокатуре величины, сопоставимые с такими именами, как Хейфец, Бриль, Введенский?

- Вы имеете в виду уголовную адвокатуру?

- Безусловно.

Рушан Чинокаев:

- Я знаком, более того – мы дружим со многими классными известными сегодняшними адвокатами. И все равно, к моему сожалению, людей калибра Хейфеца и Бриля, Ярженца и Драбкина нет. И более того – я понимаю, что здесь я ступаю на тонкий лед, и некоторые мои товарищи с этим не согласятся, потому что у многих есть убеждение, что с уходом великих свято место пусто не бывает, появятся другие велики и займут достойное место. Нет, пока не появятся и пока не займут. Все-таки когда мы с вами говорили о суде, о судебной системе, которую мы наблюдаем сегодня – нет возможности для появления таких людей. Обратитесь на 150 лет назад. Вы же помните: не было в России адвокатуры в цивилизованном понимании. И потом неожиданно, в одночасье появились великие Карабчевский, Плевако, Андреевский, Александров, и несть им числа. Почему? Потому что они оказались востребованы. Потому что появился новый – цивилизованный – суд. И только тогда появились гиганты и чародеи слова, мастера нашего жанра, которые публично вышли на авансцену просто российской культуры. А что сегодня? Куда выходить? Я порой с грустью слушаю жалобы моих студентов, которые говорят: «Вы нас учите, как говорить, как надо держаться, как себя вести. Кому это надо, если у нас один-единственный слушатель, и тому мы не интересны?» С другой стороны, судейские стенают и жалуются на то, что среди нынешних адвокатов и прокуроров нет людей, которые могут внятно изложить свою позицию, которые могут говорить толково, ярко, убедительно, интересно. Вот что делать? Это замкнутый круг.

Евгений Семеняко:

- Удивительно. Обратите внимание: эти люди – никто себя не назначал на эту роль. Когда я сейчас вижу рейтинговые списки, когда вижу, как некоторые наши сорокалетние с маленьким прицепом коллеги уже лезут на пьедестал, еще при жизни назначая сами себя великими, думаю: что со всеми нами происходит? Почему люди, которые на самом деле даже близко не соответствуют той планке, которая была заявлена этими людьми, работающими, может быть, в самое тяжкое для нашей профессии время, когда у тебя горло перехвачено, у тебя рот зажат, шаг вправо, шаг влево приравнивается к измене со всеми вытекающими последствиями. Эти люди в этой ситуации были реально талантливы, были реально людьми, которые не уронили чести профессии. Заметьте: после всего того, что было на протяжении почти всего двадцатого столетия, мы получили закон, по которому мы, адвокаты, не органы юстиции, ни тем более советские партийные органы, а мы решаем, кто достоин быть в нашей профессии вместе с нами. Я по-прежнему стою на том, что для нас очень важно понимать, что мы живем и работаем в окружении рядом прежде всего с порядочными людьми, которые все имеют возможность стать еще и настоящими профессионалами. Мне кажется, если бы нам этого удалось достичь, то тогда вековая мечта наших выдающихся представителей адвокатуры наконец-то стала бы приближаться. 

 

 

ЕЩЕ ПО ТЕМЕ